БиоЗвёзд.Ру

Регистрация


Эрик Булатов

Эрик Булатов

художник

Имя: Эрик
Фамилия: Булатов
Гражданство: Россия


вопрос: Сегодня ваши полотна стоят миллионы. Однако было время, когда отечественный Минкульт ставил на ваши работы печать со словами: "Разрешено к вывозу. Художественной ценности не имеет".

-ответ: Действительно, все мои картины уехали из России с этой печатью. Да и вообще мало кому нравилось то, что я делал. Ни один из наших замечательных искусствоведов, даже самых передовых, ни разу не был в моей мастерской. Никто не сказал мне доброго слова. Все делали вид, что меня нет.

в: В результате ваших картин почти нет в России.

-о: Практически нет. В Русском музее всего одна — подарок немецкого коллекционера. Я только что написал работу для Третьяковки, где есть еще три мои старые работы. Мои картины приобрели фонд "Екатерина", коллекционер Игорь Маркин для своего музея. Вот и все.

в: Означает ли это, что на Западе к вам по-прежнему больший интерес, чем в России?

-о: Не могу так сказать. В России после прошлогодней выставки в Третьяковской галерее ко мне интерес очень большой. Я никогда не думал, что такая выставка возможна, и на такой триумф, разумеется, не рассчитывал.

в: Когда-то вы в течение 30 лет зарабатывали на жизнь иллюстрациями детских книжек. Это не было для вас простой халтурой?

-о: Нет. Можно было заниматься и живописью — не бог весть какие требования предъявлялись тогда госкомиссиями. Но после института я твердо решил, что в своем деле должен быть совершенно свободен от государства. Детская иллюстрация оказалась наилучшим выходом. Мы работали вдвоем с Олегом Васильевым, добросовестно и не без удовольствия.

в: В 1980 году вы написали свою знаковую картину "Живу — вижу", использовав фразу вашего любимого поэта Всеволода Некрасова.

-о: В этой формуле мое кредо. Целиком некрасовская фраза звучит так: "Я, хотя не хочу и не ищу, живу и вижу". То есть не выискиваю что-то специально, не стараюсь найти что-то ужасное или прекрасное, антисоветское или наоборот. Но я живу в этом месте в это время и обязуюсь не соврать, не отворачиваться от того, что происходит вокруг меня.

в: Потом появились ваши полотна "Революция — перестройка", "Слава КПСС" и даже "Черный вечер, белый снег". Каково для вас значение слова?

-о: Картина "Слава КПСС" появилась в 1975 году, и в профессиональном плане она для меня важнее, чем "Живу — вижу". В "Славе КПСС" два действующих лица, два мира: небо с облаками и эти слова, написанные большими красными буквами. Для меня очень существенно, что буквы и облака изображены не в одной плоскости, а расходятся. Такой стереоэффект возникает в сознании зрителя — небо уходит далеко от этих слов. И в этом смысл картины: небо — это пространство свободы, куда нас не пускают красные буквы "Слава КПСС".

в: Ваши полотна "Libertй", "Советский космос" с Брежневым вошли во французские школьные учебники...

-о: В свое время меня спрашивали про "Советский космос": "Почему вы не лауреат Сталинской премии, не народный художник СССР? Почему эта картина запрещена?" В моих работах присутствует элемент провокации. Политической критики в картинах нет — только потребность показать ненормальность той жизни, которая воспринималась нашим сознанием как нормальная. Чтобы зритель извне увидел эту ситуацию и воспринял как свою собственную жизнь. Иногда меня стараются представить политическим художником, но это неправда. Вот у Оскара Рабина позиция героическая. Он мужественно выступает против того, что есть. Я же — "живу и вижу".

в: Можно ли считать вас художником слова?

-о: Не думаю. Я вообще противник литературности в искусстве и считаю, что картина должна сама себя объяснять и не нуждаться в каких-то подпорках — пояснительных, литературных.

в: Справедливо ли считать вас представителем соц-арта?

-о: Меня во многие записывали направления — и в фотореализм, и туда, и сюда. Но надо слишком много ампутировать, чтобы запихнуть меня в то или иное движение. Что касается соц-арта, то, как бы я ни относился к нему, мои картины "Горизонт", "Добро пожаловать", "Советский космос" или "Слава КПСС" очень для него важны. Однако наш соц-арт — в сущности, советская форма американского поп-арта, который ввел в искусство целую зону человеческого окружения — телевидение, рекламу, консервные банки, всю эту "вторую реальность". А у нас в СССР второй реальностью была идеологическая продукция.

в: Сегодня торжествует инсталляция, заполонившая все музеи и галереи. Не навязывают ли инсталляцию нам, зрителям?

-о: Есть такое ощущение. Пытаются управлять искусством — это очень опасная вещь.

в: И кто же управляет? Арт-критик, куратор, галерейщик?

-о: Не галерейщик, конечно, а кураторы и арт-критики. Когда искусство после революции стало непонятным широким массам, возникла потребность в толмачах — посредниках между искусством и зрителями. Но они, вместо того чтобы выполнять свою посредническую миссию, возомнили себя хозяевами и стали командовать. Скверное это дело.

в: Сожалеете ли вы, что современное искусство оказывается как бы без зрителя, который вроде и не нужен? Художник пишет, клиент покупает. Ну а публика... "Придет, натопчет и только грязь нанесет", — говорил один галерейщик.

-о: Это и есть опасная ситуация. В ХIХ веке искусство боролось с толстосумами, которые считали себя хозяевами и диктовали свои условия. Искусство доказывало, что оно вправе иметь свои законы, быть самостоятельным и независимым. И доказало, но потеряло непосредственный контакт со зрителями. А дальше возникло то, о чем мы с вами уже говорили, — посредники.

в: Возможна ли кардинальная переоценка ценностей? "Современное искусство непобедимо, — утверждает известный художник Максим Кантор. — В него вложено уже столько денег, что оно просто не может упасть в цене".

-о: В это я совсем не верю. Время — единственный критерий, который есть и будет. Оно обязательно все расставит по местам. Для времени совершенно безразлично, вложены деньги или нет.

в: Не секрет, что многие современные художники и рисовать не умеют. Но на Западе лелеют индивидуальность.

-о: Индивидуальность в искусстве — в том числе и в русском — всегда ценилась. И ценится. Но сначала надо научиться рисовать — это мое глубокое убеждение. Отказываться можно только от того, что у тебя есть. Меня приглашали читать лекции в Дюссельдорфе — там вообще ничему не учат, уж, во всяком случае, не учат рисовать. Считают, что обучение ремеслу мешает расцвету индивидуальности.

в: Вас когда-то связывали творческие и дружеские контакты с писателем Владимиром Сорокиным.

-о: Я, можно сказать, стоял у колыбели его творчества. Он пришел ко мне со своими рисунками, а под влиянием моей картины бросил рисовать и стал заниматься литературой. Сначала мне было очень интересно. Но, когда все явственнее стал проступать его врожденный садизм, который он так пестовал и лелеял, я с н им совершенно разошелся.

в: Вы считаете общим делом российских художников утверждение русского искусства как равноправного в ряду европейских. Что надо для этого делать?

-о: Доказать, что мы имеем право на существование. Не потому, что мы лучше, а потому, что мы другие. Только сейчас во Франции начинают понимать, что Ларионов и Гончарова, прожившие в этой стране всю жизнь в нищете, были замечательными художниками. До сих пор наш авангард 1920-х годов трактуется как десант западной культуры в русское искусство... Единственный, кого здесь признали, — Шагал. Но все равно Западу придется признать, что русское искусство было и есть и представляет собой некое единое понятие. Мои мозги сформированы русской культурой, я целиком ей обязан. И что же мне дурака-то валять и изображать из себя нечто такое, чего нет?

в: Можно ли считать, что Булатов вернулся в Россию?

-о: Да он и не уезжал.

© БиоЗвёзд.Ру